Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:05 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:14 

...

Зато тут я похожа на саму себя.





@темы: фото

01:43 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:54 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
15:27 

Шут


@темы: рисунки

21:29 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
13:23 

Мелочь

Никогда не носила украшений, тем более колец. Вдруг захотелось.



@темы: короткие заметки, фото

21:59 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:28 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:57 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:24 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:22 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
03:43 

"Пиздец карьере"

Здесь будет настоящее любовное письмо.

Не знаю, что должно произойти, какое событие должно меня ошарашить, чтобы ты перестал действовать на меня гипнотически. Проходит несколько дней (или месяцев?) с момента последнего разговора и я чувствую себя прекрасно, свободно, легко, в моей голове нет даже и тени мыслей о твоей фигуре. Я, конечно, делаю для этого некоторое ментальное усилие вначале. Но достаточно одной короткой фразы, одного мелочного сообщения (совершенно не важно, о чем оно) и в моей голове разворачиваются сотни головокружительных картин ("с нищенским и величавым изяществом гирлянды"), как веер, они перебивают друг дружку в странном иллюзионе, от них совершенно невозможно избавиться, и все последующие несколько дней я не живу - я...

Я совсем не могу ничего делать.
Это похоже на пытку.

Захожу в метро, прикладываю карточку к турникету и в то же время обнимаю коленями твои бедра (очень хочу это сделать). Или, например, провожу ногой по твоему лицу. Очень интересно в таком состоянии бежать по эскалатору, быстро перебирая ногами.

Я страшно надеюсь, что когда мы увидимся, у тебя хватит ума или желания почти сразу же ко мне прикоснуться. Если нет - я приготовила речь на этот счет. Очень просто. Я, наверное, буду смотреть в пол (или с придыханием - в сторону), локон будет падать мне на лицо и я так и скажу: господибожетымой, П., прикоснись ко мне.

Хочу спать с тобой и больше ни с кем. Это, наверное, потому, что в отношении моего тела в тебе чувствуется здоровая такая агрессия, в комплекте с, пожалуй, некоторым равнодушием. Как здорово тогда было, когда ты меня схватил за локоть и припер к стенке на Арсенальной. И спросил про размер ноги. Или вот, скажем, из желаний: хочется, чтобы ты целовал мне шею. Или, чтобы совсем уж почувствовать себя эдаким соблазнительно-безвольным растением: чтобы ты сел за моей спиной и протянул руку к моим раздвинутым ногам.

Но я впадаю в странную зависимость от твоих слов, твоих ответов, твоего, в конце-концов, голоса. У тебя лицо байронического героя. Слишком, пожалуй, умное для тебя лицо. После нашего последнего разговора я приехала домой и в каком-то больном оцепенении просидела до глубокого утра на балконе. Я наблюдала себя со стороны и даже как-то радовалась, чесслово, мне и не верилось, что что-нибудь может опрокинуть меня в подобное состояние. Мне было плохо. Мысль о том, что больше не доведется тебя увидеть, произвела на меня до неожиданности пронзительный эффект.

Я тогда на следующий день села и написала пару страниц об остермайеровском "Гамлете". В Шаубюне. Он у него от истерического своего нигилизма (и желания осквернить весь этот лицемерный мир социальных штампов) пердел на сцене и ел землю. Мне вот это напомнило, как ты сидел и поедал попкорн, когда я, вперившись в одну точку, молчала за столом. И вот ты, казалось мне тогда, такой же Ларс Айдингер, с которого только снять накладной живот, утереть слизь и землю с лица - и будет тебе чистой воды идеалист, романтический герой. Готовый воевать за какую-нибудь из фракций в "Смерти Дантона".

Тут, конечно, ничего не поделаешь. Иногда ты кажешься мне прекрасным. (Представляю, как скушно было бы тебе это все читать.) Недостижимым и болезненно далёким, возвышающимся буквально и не буквально, думающим о вещах, которых мне, кажется, не постичь. Ты знаешь больше языков. Ты, видимо, умнее. И тогда я съеживаюсь, боюсь задать тебе лишний вопрос, касающийся не Бюхнера и не Платона, а, боже упаси, твоей собственной жизни, и устраиваюсь в каком-нибудь своем ментальном уголке, и начинаю думать о чем-то, ведь мне тоже, в конце-концов, есть о чем думать.

Думаю, тебе стоит смириться с такой романтической концепцией себя. Иначе я просто не буду тебя хотеть. Ты вот писал о конфликте, который разворачивается внутри, о желании занять свободную, не-идеалистическую сторону. Так вот, если тебе когда-нибудь удастся ее занять (любую, впрочем, сторону) и избавить себя, конечно, от мук и противоречий этой жизни, покинуть бесконечно заунывное состояние, боюсь, у меня исчезнут в отношении тебя всякие формы интереса.

Иногда мне кажется, что ты омерзителен. При чем без всякого очаровательного подтекста. Это может меня час от часу резануть. Есть хорошая такая фраза, не помню, где я ее вычитала, "не без подзаборной едкости в лице". Вот это про тебя. Впервые ты показался мне жалким, когда я проснулась в утро нашей первой ночи. Вся эта ситуация (не страшно, в общем, и не удивительно, так часто бывает по утрам) вдруг представилась мне на удивление мелочной, обыденной и смешной, какой-то даже не соответствующей заявленному сюжету. Эта полупустая, постсовковая квартира (что я выпендириваюсь, у меня ведь такая же), больной кот, какие-то смешные остатки еды на завтрак. Нет, дело, конечно, не в квартире. Но было, видимо, что-то такое во всем этом сеттинге, что и впрямь заставило меня поверить: живешь ты самой обыкновенной, ничем не примечательной жизнью, и сам, впрочем, таким являешься.

Я будто бы верила и до этого, конечно. На словах.

Второй раз - это когда ты прочитал мне свой текст. Я поняла тогда, что я тоже могла бы написать такой текст. Видимо, не отдавая себе отчета и особенно об этом не задумываясь, я все же считала, что в сложении слов тобой есть нечто такое, что не вполне может делать почти каждый образованный смертный.

И, наконец, третий раз - это когда некоторым образом я сложила все микроскопические, известные мне фрагменты твоей жизни, учитывая работу, остатки сетевой деятельности, и получила картинку настолько постижимо-ясную (даже ввиду нехватки данных), что и возрождать свое пристальное внимание не хотелось.

Я не лукавлю, когда говорю (себе, правда, одной говорю), что время от времени ты попросту кажешься мне грубым, а твое мышление - отчасти квадратным и лишенным всякой нюансировки. Тогда я не знаю, что мне делать, возможно, я обращаюсь совсем не по адресу. Но, тем не менее, сижу и обращаюсь, в три часа ночи-то.

...Ты даже не представляешь, мать его, как я чувствительна к любому твоему телодвижению, любому ментальному жесту, как я готова оказываться там, где ты хочешь, и когда ты хочешь, сидеть/лежать в любом положении, какое тебе понравится, говорить то, что тебе нравится, или вовсе не говорить, "чтоб только слышать Ваши речи, Вам слово молвить, и потом...". Это, я думаю, было бы почти омерзительно уже тебе. В последнюю встречу, спускаясь в лифте, я почти готова была признаться тебе в любви (отчасти из-за скудного моего словарного запаса), ведь ты, как мне казалось, выбрал тогда нечто относительно возвышенное и зарытое глубоко в себе. Нечто такое, что вызывает у меня молчаливое уважение и повергает в состояние невыносимой мечтательности.

Я, впрочем, и сейчас по несколько раз в день замираю и рассматриваю твою фотографию. Не знаю, перестану ли я это делать когда-нибудь. Я вспоминаю, как выглядели твои веки, когда ты кончил и уткнулся носом мне в живот, какие были на ощупь твои волосы, как невыносимо было лежать рядом, когда я случайно задевала твое плечо, хотелось и впрямь завопить, взмолить и попросить тебя, за любые услуги. Как мне страшно нравились твои крупные, совсем не такие, как у меня, черты, и твой подбородок.

Если бы я могла составить доверенность на свое тело, я бы точно доверила его тебе.
...

"Мне бы хотелось вернуться..."

@темы: жизнь под флагом постмодернизма

15:20 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:54 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
11:49 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:57 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
04:51 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:37 

О конформизме

Снился кот-уродец. Калека. Он мохнат, как сибирские, оливково-серая шерсть, уши торчат. У него нет одной лапы, вместо лапы - культяпка, кот почему-то ходит на двух старых костылях, перемотанных грязной изолентой. Они разной высоты. Но каждый из них так примотан к коту, что сливается, во-первых, по цвету с его шерстью, а во-вторых, становится как бы рукотворным продолжением его маленького грязного тельца. Например, часть шеи справа и ухо у него оказывается "смято". Под изолентой - как под бинтом.

Непонятно, кто это сделал с котом. Но кот привык так ходить. Он сидит у одного из подъездов пятиэтажки на метро Дарница. Вечер. Никто его не подбирает в первую очередь не потому, что он такой страшный, а потому, что никто не хочет возиться с его привычкой ходить на костылях. Это ведь странно: кот и костыли. Это ведь ненормально. Почему он, мол, без них не может? С какой такой кстати? Люди, конечно, пытались всячески помочь коту. Люди ведь добрые. Добрые и участливые. Они разматывали, освобождали уши от изолент, откладывали костыли в сторону, отбрасывали их за изгородь. Но коту это решительно не нравилось. К следующему дню его видели на том же месте, с костылями, и решительно плевали на него с пятиэтажной башни.

У кота нет никаких практических причин ходить на костылях. Все твари как твари, а этот - с каким-то бессодержательным пластмассовым придатком. Отсутствующая лапа все равно свисает. Он ходит с ними не потому, что в этом есть практическая необходимость, не потому, что костыли - это аксессуар, не потому, что они делают его ходьбу легче или могут быть логичны, нужны с нескольких точек зрения. Он делает это даже не потому, что это модно. Они ему совершенно не нужны. Палки с изолентой ничего не отнимают и не добавляют. Но они - его. И кот не собирается ничего никому объяснять.

Люди не брали кота у подъезда главным образом потому, что они, если всмотреться глубже, и не верили, что это кот. Дело было не столько в равнодушии или наплевательском отношении. Эдакий бессознательный, правильный и хранящий всемирный, всечеловеческий порядок страх сдерживал их все время. Кто-нибудь из них без проблем взял бы кота, если бы он был сколько угодно страшный, лысый, лишайный или с оторванным ухом. Но у кота были костыли. А костыли - это непонятно. Это не принято. В отличии от больного вида или недостающих лапок. Это нельзя объяснить.

Они не брали кота потому, что кот был не похож на кота. Его нельзя было показать знакомым, раз уж на то пошло. Нельзя было поднести к кому-нибудь и сказать: "Это - кот!". Две пластмассовые палки, напоминающие рогатку, с пружинистым резиновым наконечником делали его силуэт похожим на причудливую, хрящевато-позвоночную деконструкцию фламинго. Он не помещался на руки или на колени. То есть, помещался, конечно, но не так, как это котам положено. Ни в одной из этих привычных поз. Проблема была, по большому счету, и не в костылях. Люди с удовольствием приняли бы эту странность. Они ведь понимающие, люди. И помогли бы эту странность разрешить. Проблема была в том, что кот искренне не собирался от нее избавляться.

Словом, не смотря на то, что кот был самым обыкновенным, самым простым и самым что ни на есть натуральным котом, не смотря на всю эту кричащую биологическую натуральность, в него, как в кота, не верили. Потому что он опровергал идею кота. До того, при всей фактурности, мягкости ушей и лапок, он не совпадал с предписываемыми коту функциональными признаками. И здесь человеческий рационализм терпит крах. Он лишается последней своей защиты - последовательности, причинно-следственных связей и логики. Разумность оказывается всего лишь обманкой-доводом, тоненьким покрывалом, греческой тогой, набрасываемой на голую статую каменного порядка. Она и существует-то для того, чтобы эту статую придержать и, так сказать, придать ей человеческое лицо. В противном случае люди приняли бы кота за кота, и аргументом их были бы шерсть да уши, а не запомнившиеся однажды формы существования. Такие формы, на которых уже будто бы поставлена ГОСовская печать: "заверено" и "соответствует оригиналу". Но цель - не логика, не рационализм. Цель - величественное сохранение порядка.

Каждая вещь есть то, что она есть. Ни с места. Мы, бессознательные энциклопедисты, дали железное определение всем вещам. Мы трудились! Имейте, наконец, уважение к нашему титаническому труду. К нашему умению выдерживать ежедневный напор в духе гераклового стоицизма. И никаким шныряющим животным с изолентой мы не позволим пошатнуть нас!

Я, конечно, далеко зашла в толковании своего сна, но что поделать. Здесь рождается тоталитаризм. Кот и подъезд кирпичной пятиэтажки - место его рождения. Кота я подобрала. Во сне, имеется ввиду. Не с первого и не со второго, а с третьего раза. Эдакая Эльза Брабантская, которая не может до конца поверить Лоэнгрину, хоть и находится всецело на его стороне, которая не может до конца принять принципиально иные правила игры, без известной схемы и нормальных человеческих вопросов, я весь свой сон ходила вокруг да около животного, не в состоянии взять его на руки. Это как с детьми - сначала пытаешься отработать уже готовые схемы. Присесть на колени и поздороваться. Улыбнуться и заговорить так, как полагается - радостно. Словом, вывести наружу какую-нибудь такую реакцию, которая заранее убережет тебя от зоны опасности и потрясений, даст время освоиться, оценить ситуацию.

Комната моя в пятиэтажном доме напоминала подвал. Даже не подвал - угол подвала. Подозреваю, что это было связано с мрачным, дворовым и несколько сюрреалистическим образом кота, а еще с грязным, вражески настроенным горбатым бомжом, увязавшимся за мной по дороге. Увязался он за мной точно в тот момент, когда я решила внутренне взять животное. Все очевидно: страх, нелицеприятный, нарастающий и мелкий, начинает преследовать тебя, как только ты пытаешься совершить поступок. Трагедия Эльзы заключалась в том, что она не смогла, хоть это и заложено в ее природе, окончательно быть другой. Конформизм оказывается в тебе раньше, чем ты успеваешь от него отказаться. Преследователь-горбун, такой же мутный, не рассматриваемый, как и темнота за его спиной, нагнетали вокруг моей вздернутой под фонарем фигуры метерлинковскую мистическую тревожность. Метерлинковскую тревожность, сдабриваемую эстетикой постсоветских ебеней.

Так что дорога по тоненько освещенному, вздернутому асфальту с котом на руках напоминала ад. Никак не удавалось так подобрать костыли, чтобы они не путались и у меня под ногами. Но идти по ней было все равно, что течь каплям по волшебной лейке: напряжение постепенно спадало, сужалось и рассеивалось вовсе. Оставалось только давящее и устойчивое, как налет на кипятильнике, чувство мрачной, какой-то особенно пустой, ершовой и иссушающей реальности вокруг. И полное ее приятие. И этот уродливый кот. И знание своего. И странное, мутное варево, как будто раскрошенный рыжеватый мел, которое я приготовила, как только принесла домой животное, и которое полностью совпадало по цвету с настенными кирпичами.

@темы: сон, кот, конформизм, интерпретация, дешевый психоанализ

02:45 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL

Проблемы транспортировки жидкостей в сосудах с переменной плотностью

главная